Я пытался рассказать Айзеку и Симе — моим внуку и внучке — о своей жизни: о том, как важно откликаться на призывы судьбы, распознавать её дары и с благодарностью их принимать. Я хотел поговорить с ними о том, что значит быть по-настоящему живым, проживать ту жизнь, к которой ты действительно призван.
Вначале я рассказывал о наиболее поучительных, как мне казалось, моментах из моего прошлого, особенно о тех, когда я упускал нечто важное в отношениях с миром, людьми и самим собой. Упускал, поскольку вовсе не понимал, что по-настоящему имеет значение, ради чего стоит жить. Но, к сожалению, вскоре стало очевидно, что Айзек и Сима хотя иногда и слушали эти мои рассказы, но не слышали главного и мне не удавалось по-настоящему достучаться до них.
Тогда мне показалось, что я окажусь более убедительным, если свой рассказ о событиях моей жизни и тех уроках, которые я из них извлек, буду подкреплять прозрениями из разных традиций мудрости. Я пытался обращаться к библейским сюжетам: это были и прозрения Авраама о Божественной искре в каждом человеке, и преображение Ионы в чреве кита, и живой отклик Моисея на призывы судьбы, и великие мучения Иова, которые сделали его собеседником Бога.
Когда и это не очень помогло, я обратился к героям классической литературы — их опыту пробуждения к бытию, духовного преображения. Это и описанные Львом Толстым переживания Ивана Ильича в его последние дни, и прозрения Андрея Болконского после тяжёлого ранения, и размышления попавшего в плен Пьера Безухова, и рассказ князя Мышкина о помиловании человека, приговорённого к казни.
В какой-то момент мне показалось, что может помочь авторитет Нобелевской премии: я приводил размышления трёх её лауреатов об обращенном к каждому из нас призыве Судьбы — призыве распознать и воплотить замысел Бога о нас, а «остальное — только детали» (Альберт Эйнштейн), призыв «осуществить требования Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели» (Андрей Сахаров), призыв «…заслужить любовь пространства, / Услышать будущего зов…» (Борис Пастернак). Но увы, и авторитет нобелевских лауреатов не помог. Всё, что я пытался передать, падало в пустоту, и я ощущал, как между нами растёт стена отчуждения.
Проблема была не в Толстом и не в Эйнштейне. Просто я использовал их не как мосты, а как стену. Я прятался за их величием вместо того, чтобы рискнуть живым диалогом. Я предлагал им авторитеты, когда они, возможно, ждали просто меня.
Потом, работая с другими людьми и их историями, я стал понимать разницу. Классика становится стеной, когда я приношу её к собеседнику сверху — «послушай, вот что сказал Толстой». И становится мостом, когда я слышу её изнутри самой истории собеседника — когда его собственные слова о собственной жизни начинают звучать так, что рядом с ними сама собой встаёт классическая строка или сюжет. Не как авторитет, а как эхо. Не как объяснение, что история значит, а как подтверждение, что эта история уже стоит в ряду вечных — и через неё говорит что-то, что говорили и до нас.
Это разница между цитированием и созвучием. Цитата — это когда я говорю. Созвучие — это когда я вслушиваюсь.
Оглядываясь назад, я начинаю думать, что, возможно, мною тогда двигало не столько желание найти для моих близких наиболее точные и убедительные слова, сколько неосознанное стремление блеснуть учёностью. Написал «тогда» и задумался, а не происходит ли то же самое и сейчас, когда вместо того, чтобы ограничиться парой примеров (Ивана Ильича и Андрея Болконского), вываливаю на тебя, дорогой мой читатель, всех тех, кто меня впечатлил — от князя Мышкина до Андрея Сахарова.
И здесь самый строгий критик — а он сидит внутри меня — мог бы сказать: «Ты снова это делаешь, снова уходишь в рефлексию, делишься своими сомнениями, подрывая свой авторитет эксперта». Но я убеждён в обратном. Истинная экспертиза заключается не в том, чтобы иметь ответы на все вопросы, а в том, чтобы честно очерчивать границу между тем, что уже познано и доказано, и тем, что всё ещё остается живым, трепетным поиском. И во многом этот текст — часть такого поиска.
И здесь вспоминаются строки Владимира Высоцкого, описывающие это внутреннее противостояние:
Два разных человека, два врага.
Когда один стремится на балеты,
Другой стремится прямо на бега.
Вот и сейчас, пока я писал, меня снова потянуло рассказать всю эту историю через параллели — с Джозефом Кэмпбеллом, с Книгой Эсфирь, с образом циклопа из Одиссеи. Эти созвучия мне самому были важны: именно через них я стал понимать, что со мной происходило — где был мой тупик, где начал проступать выход. Но приносить их в рассказ сверху — значит повторять тот самый грех, о котором я только что писал. Поэтому я вынес их отдельно: Эхо этой истории.
Не стану, дорогой читатель, злоупотреблять вашим вниманием, продолжая этот рассказ о неудачных попытках поделиться своим жизненным опытом с моими близкими. Но нет худа без добра: в результате этих попыток я лучше понял самого себя, то, через что прошёл и что пережил, а главное — как всё-таки об этом говорить. Я нащупал новые пути, как через параллели с образами классической культуры извлекать важные жизненные уроки из своего опыта.
И ещё одно. Оглядываясь назад, я понимаю: препятствие было не только во внуках, которые не слышали. Оно было и во мне. Моя закрытость, мой страх быть непонятым, моё желание спрятаться за авторитеты — вот что стояло между нами.
Завершая рассказ о череде моих проб и ошибок, хотел бы поделиться выводом, к которому пришёл. По мере того, как я терпел одно фиаско за другим, я всё больше убеждался: передать младшему поколению наш опыт, нашу жизненную мудрость — это, без преувеличения, призыв самой Судьбы. Или, если капельку уменьшить градус пафоса, — то, в чём заключается наша миссия. Вот только нередко миссия эта — невыполнима.