Это название родилось не за письменным столом. Оно вызревало постепенно — через несколько конференций, которые я организовывал и на которых увидел, как прожитое продолжает жить в детях и внуках.
Одна из них была посвящена обмену опытом преодоления конфликтов. Осмысляя эти истории, мы находили параллели с историческими событиями и личностями.
Мы обратились к нескольким известным «кейсам», в том числе к историям премьер-министра Израиля Ицхака Рабина и президента Египта Анвара Садата, которые пошли на сближение со своими противниками и впоследствии за это были убиты. А также — к неофициальному соглашению между Эйзенхауэром и Хрущевым в отношении Берлина и событиям вокруг этого.
Среди участников конференции, которые поделились со мной своими личными историями и чей опыт я представил в ходе обсуждений, были сын Ицхака Рабина и вдова Анвара Садата; внучка Дуайта Эйзенхауэра, сын Никиты Хрущева и сын Анастаса Микояна.
На этой конференции я воочию увидел то, о чем раньше лишь догадывался: история не заканчивается. Она не лежит в архивах. Она продолжает пульсировать в нас, в наших детях и внуках. Я увидел, как мечты, страхи и незавершенные дела близких людей, о жизни которых рассказывали мои собеседники, становились их личной судьбой — путем, по которому они шли.
Кульминацией этого осознания стали адресованные мне как организатору конференции слова Мэри Эйзенхауэр: «Мечты моего дедушки продолжают жить в реальности ваших огромных усилий».
Позже я пережил это снова — когда проводил конференцию «Григорий Померанц: живые следы». Рассказы моих собеседников обретали глубину, и «живой след» Померанца раскрывался по-настоящему.
Тогда же у Бориса Пастернака я нашёл поэтическое выражение моему прозрению. И выбрал название «Живые следы» — оно отсылает к его лирике, к принципу, которому он следовал и который выразил в строках:
Живым и только, до конца…
В том же стихотворении есть слова, в которых я расслышал призыв и созвучие с моим подходом:
Пройдут твой путь за пядью пядь.
Этому жизнеутверждающему идеалу противостоит трагический образ, созданный Александром Блоком. В его стихотворении жалкие, уродливые «болотные чертенятки» — «нежить, немочь вод» — с тоской говорят о себе:
Чьей-то глубины…
Это мощнейшая метафора несостоявшегося, выродившегося наследия. «Чья-то глубина» — это великая река прошлого, мощный источник смысла и жизненных уроков. А «забытые следы» — это мелкие болотные лужицы, оставшиеся после ее ухода. Их обитатели — потомки великой реки, но они измельчали и забыли о своем источнике, лишь смутно тоскуя по утраченной глубине. Это живой след, который перестал быть живым.
В этом образе — горькая участь людей, которые видят поступки родителей, дедушек и бабушек (их «следы»), но не приобщены к их урокам и ценностям. Наследие становится набором странных, «забытых» отпечатков, оторванных от своей породившей «глубины».
«Живые следы» — это почва, на которой «забытые следы» могут снова стать живыми.