В этих беседах мы пробовали встречаться с классическим стихотворением не как с «Оно» — объектом литературоведческого анализа или средством достижения целей (хоть утилитарных, хоть возвышенных). А как с живым «Ты», бесконечным в своей глубине.
Главное — не что мы делаем со стихотворением, а что оно делает с нами. Здесь хотелось бы привести строки из стихотворения Николая Гумилёва «Шестое чувство»:
Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Подсказку дали прозрения Мартина Бубера. Он говорил: «Человек не может жить без отношений Я-Оно. Но тот, кто живёт лишь в таких отношениях — не человек».
И продолжал: «Вся настоящая жизнь осуществляется в отношениях Я-Ты. Человек приходит к своему «Я» через «Ты», становится «Я» рядом с «Ты»».
Мы учились культивировать почву, благоприятную для зарождения именно таких отношений со стихотворением.
Со временем мы начали замечать общее у самых живых наших встреч. Они идут одновременно в нескольких направлениях:
— Своё понимание текста — что значат слова, что переживает лирический герой.
— Свой отклик на текст — что в нас рождается в ответ.
— Дары и призывы судьбы, которые раскрывает текст: интуиция пути, прозрения, инсайты в ответ на вопрос — «Что встреча с этим текстом значит в моей жизни?».
— Открытия, приходящие как бы сбоку — без видимой связи со стихотворением. Они могут прояснить что-то важное в прошлом или настоящем — или даже помочь «расслышать будущего зов» (Борис Пастернак) — того будущего, которое ждёт своего воплощения через нас.
Ещё одно наблюдение. В самых живых беседах мы шли от понимания и отклика на текст — к параллелям с собственной жизнью. И благодаря таким открытиям, благодаря обретённому в ходе такого обсуждения опыту появлялась возможность вернуться к тексту, к его раскрытию на большей глубине.
Подобное переключение — от текста к жизни и от жизни к тексту — в ходе каждой удачной беседы происходило неоднократно.
Это удавалось, когда мы держались между двух соблазнов. Не уходили слишком глубоко в литературоведение — дальше того, что нужно для понимания текста. И не отвлекались на пересказ собственной биографии, оказываясь далеко за параллелями со стихом.
И ещё одно наблюдение, близкое к уже сказанному. Живая беседа получалась, когда мы говорили о том, что рождалось здесь и сейчас — в самом разговоре, в ответ на вопросы, которые ставил перед нами текст.
Это совсем другое, чем разговор, где стих — лишь повод показать эрудицию: о нюансах стихосложения или байках об авторе.
И другое, чем рассказ о себе того, что мы и так давно знаем — повторение уже знакомой истории, например, жалоба на трудное детство.
Живая беседа — это то, что рождается впервые.