Это название родилось не за письменным столом. Оно вызревало постепенно — через несколько конференций, которые я организовывал и на которых воочию увидел то, о чем раньше лишь догадывался: история не заканчивается. Она не лежит в архивах. Она продолжает пульсировать в нас, в наших детях и внуках.
Я увидел, как мечты, страхи и незавершенные дела близких людей, о жизни которых рассказывали мои собеседники, становились их личной судьбой — путем, по которому они шли.
Одна из конференций была посвящена обмену опытом преодоления конфликтов. Осмысляя эти истории, мы находили параллели с историческими событиями и личностями.
Мы обратились к историям премьер-министра Израиля Ицхака Рабина и президента Египта Анвара Садата, которые пошли на сближение со своими противниками и впоследствии за это были убиты. А также — к неофициальному соглашению между Эйзенхауэром и Хрущевым в отношении Берлина и событиям вокруг этого.
Среди участников конференции, которые поделились со мной своими личными историями и чей опыт я представил в ходе обсуждений, были не историки, а сами наследники истории: сын Ицхака Рабина и вдова Анвара Садата; внучка Дуайта Эйзенхауэра, сын Никиты Хрущева и сын Анастаса Микояна.
Кульминацией этого осознания стали адресованные мне как организатору конференции слова Мэри Эйзенхауэр: «Мечты моего дедушки продолжают жить в реальности ваших огромных усилий».
Позже я пережил это снова — когда проводил конференцию «Григорий Померанц: живые следы». Рассказы моих собеседников обретали глубину, и «живой след» Померанца раскрывался по-настоящему.
Тогда же у Бориса Пастернака я нашёл поэтическое выражение моему прозрению. И выбрал название «Живые следы» — оно отсылает к его лирике, к принципу, которому он следовал и который выразил в строках:
Живым и только, до конца…
В том же стихотворении есть слова, в которых я расслышал призыв и созвучие с моим подходом:
Пройдут твой путь за пядью пядь.
«Пройти путь за пядью пядь» — не значит слепо повторить его. Речь о том, чтобы наши наследники, зная карту нашего пути — и наших побед, и наших заблуждений, — смогли опереться на мудрость, которая родилась из нашего опыта. «Живой след» — это не колея, из которой нельзя выбраться, а путеводная нить, дающая опору для поиска своего пути.
Этому жизнеутверждающему идеалу противостоит трагический образ, созданный Александром Блоком. В его стихотворении жалкие, уродливые «болотные чертенятки» — «нежить, немочь вод» — с тоской говорят о себе:
Чьей-то глубины…
Так я расслышал этот образ — как метафору несостоявшегося, выродившегося наследия. «Чья-то глубина» — это великая река прошлого, мощный источник смысла и жизненных уроков. А «забытые следы» — это мелкие болотные лужицы, оставшиеся после ее ухода. Их обитатели — потомки великой реки, но они измельчали и забыли о своем источнике, лишь смутно тоскуя по утраченной глубине. Это живой след, который перестал быть живым.
В этом образе — горькая участь людей, которые видят поступки родителей, дедушек и бабушек (их «следы»), но не приобщены к их урокам и ценностям. Наследие становится набором странных, «забытых» отпечатков, оторванных от своей породившей «глубины».
«Живые следы» — это почва, на которой «забытые следы» могут снова стать живыми.